Day: July 9, 2024

The New York City subway, 2019. An older man walks on along with a woman I assume to be his wife. He turns to her, asks where she’d like to sit. Awaiting her answer, he extends his arm, releases his finger, and levels it directly at my stomach, indicating that the space I occupy doesn’t contain a presence, but an absence. Seated and confused, I’d wondered if the man saw me, or if, by some strange, supernatural alchemy, I was literally see-through to his eyes. A feeling of invisibility clung to me, a second second skin of sweat, for that entire day.

[time-brightcove not-tgx=”true”]

This feeling, of being unseen, is not rare or special. It is one that many experience every second of every day. Foreign to none, including my family. It is a feeling that my grandmother and grandfather, Jamaican immigrants, experienced in their respective jobs of domestic and janitor. It is a feeling that my mother, a Jamaican immigrant, and my father, an Iranian immigrant, lived as they came to this country, took up the titles of “nurse” and “courier,” and, as the story of those “huddled masses yearning to breathe free” goes, entered an endless river called striving.

Those who swim and doggy paddle in that river—never float or serenely backstroke—in an attempt to not drown, are legion. And they, to so many in this nation, especially those they serve, are unseen.

By this point, it’s widely understood that there’s race and gender-based discrimination in the workplace. But if you need a refresher, read this 2023 study conducted by the Pew Research Center. It’s also no surprise that, according to this same study, “middle-income workers are also significantly more likely than lower-income ones to say they are extremely or very satisfied [with benefits or pay].” Discrimination, based on gender, race, and stark differences in job satisfaction between classes, is born out of those in power not viewing an individual as human, but as a vehicle of production. That a living, breathing, and dreaming person is reduced to what they do, disregarding who they are, is a fact that those in service roles know all too well. It is as if when they don a uniform, they become invisible, and this invisibility leads to abuses large and small that add up all the same. But why does this happen?

In the 2007 study, “Why We Are Unable To Distinguish Faces Of Other Races (and Sometimes Our Own),” the Association for Psychological Science claims that the root of this lack of vision—how we, as a species, too readily ignore the humanity in others—is an actual psychological phenomenon that “arises from our tendency to categorize people into in-groups and out-groups based on social categories like social class, hobbies, and of course, race.” The researchers state that “People frequently split the world up into us and them…groups be they racial, national, occupational, or even along the lines of university affiliation.” The “cross-race effect”—in which people can more easily recognize faces from their own race—”is one of the most well replicated findings in psychological research and can lead to embarrassment, social castigation.” Us and them. Employer and employee. Black and white. Worker and customer.

It doesn’t take much imagination to conjure the dangers of this thinking, which we are, as I write, seeing play out everywhere from Palestine to Sudan to Ukraine to Ethiopia to Haiti to Azerbaijan to American cities large and small, classrooms, courthouses—virtually anywhere in a world that seems to be fueled more by chaos and calamity than peace and positivity, begging the question: what, then, are we to do other than crawl into a hole and pray that tomorrow will be a better day?

My proposal: We fight.

We fight against this proclivity for segmenting society into us and them. We force ourselves to adopt new habits, resisting that which has gone unchecked and uninterrogated for so long, quite literally affecting our ability to see people as people, rather than as avatars for all that makes us feel uneasy, afraid, and, worst of all, superior. We prioritize being intentional in our interactions with those whom we too often relegate to background actors in the dramas of our world, when they are, like all of us, beautiful beings full of their own desires, loves, and losses. We dash away with fear and dare to alter our perspectives. We thank the people—by name, when appropriate—handing us our coffee, the person driving us safely from one destination to another, the person bagging our groceries, the person, the person, the person, in the hopes that small, consistent actions lead to a genuine change in perception and vision altered for the better. We stop restricting the breadth of our sight to roles, statuses, various affiliations. We make a conscious effort to first see others, and ourselves, as that label which will never fade: people.

Read More: Reading James Baldwin in an Election Year

My mother is not just a nurse, whose sole existence is to sustain lives at the cost of her own. My father was not, when he came to the States, just a courier, sweatily moving through New York City’s arteries, giving and receiving packages. My grandmother, the woman who taught me how to read, was more than a domestic, taking care of children whose milky skin flashed luminescent against her own. My grandfather, a man who once almost became a member of the Jamaican parliament, was not defined by the nights he would, mop in hand, shout “Man aboard!” on the woman’s floor of Caledonian Hospital––a hospital since shut down that is reported to be haunted. No, they are, and were, more than labels affixed to uniforms hugging flesh. They, like your own kin, are laughter and love embodied, hands that raised daughters and sons from girls to women and boys to men, minds that know no limits and hearts as expansive as the Earth’s vast oceans. They are my family, seen in their entirety, in the same way they see me: human, whole, deserving of both dignity and happiness.

Back in 2019, I lay in bed at night, after the experience on the subway. Question after question flung itself onto my imagination’s stage: “What if the invisibility I’d felt, sitting there as the man pointed at my stomach, was made manifest?” “How do millions, if not billions, of people walking the earth today, contend with these daily, heart-bruising experiences of being unseen?” “In a world that relegates so many to second-class citizens—their value quantified by the hours they work or the groups they are or aren’t a part of, instead of the years they love—what does it take to press on? To not, when it’s often the easier option, just give up?”

Soon, these questions prompted answers, and these answers led to trying to make sense of this all, to attempt to take control of a narrative as old as time, instead of allowing a narrative to take control of me. I began to write what would become an ode to sight, my new book This Great Hemisphere. Within it is a song, a song that so many of us, including our ancestors, have sung for centuries and will keep singing until our throats run dry: the possibility of seeing each other, not in the dim, diminishing way we have become accustomed to—but in truer, more humane, and radiant light.

“Судя по всему Россия под руководством Владимира Путина уже давно готовилась к конфронтации с Западом, что подтверждают меры в экономической, политической, военной и дипломатической сфере”, — заявил в интервью “Парламентни листы” политолог Владимир Пророк. Мы говорили и о Северной Корее и о третьей мировой войне.

Parlamentní listy: “России не хватает мотивации, чтобы действовать”, — сказал президент Чешской Республики Петр Павел. Почему?

Владимир Пророк: Русские говорят о себе, что они “долго запрягают, да быстро едут”. А что касается отсутствия мотивации у русских, то есть у Путина, то эту фразу можно интерпретировать по-разному. Это может означать, что у них нет причин делать то, что мы от них ожидаем, а точнее, чего хотим. Россия — самостоятельный игрок в мировой политике и не обязана делать то, что нас устраивает, потому что у нее собственные интересы.

Вообще действия всегда обусловлены видением цели и внешними факторами. В чем цель российской внешней политики? После распада Советского Союза российские посткоммунистические правящие элиты принялись строить капитализм в России и надеялись, что Запад будет готов принять их как равноценных творцов “новой цивилизации” на базе общечеловеческих ценностей. Но на деле оказалось, что капитализм в России получился больше всего похожим на XIX век. Отчасти потому, что российские элиты превозносят царский режим, а отчасти потому что Запад предполагал, что Россия станет поставщиком сырья и что российские элиты будут жить на правах вассалов, зависящих от колониальной метрополии.

После прихода Владимира Путина к власти в 2000 году он сам несколько раз предупреждал, что для российских элит и самой России эта ситуация неприемлема. Запад отвечал расширением Североатлантического альянса и поддержкой сепаратизма в России с целью разрушить этот “последний рассадник колониализма”. В результате российские путинские элиты перешли к активным действиям, в том числе применению силы, начали отстаивать свою концепцию восстановления позиции России. Так что российским элитам точно хватает мотивации, чтобы действовать. Что касается мотивации к переговорам, то для них приемлем только вариант признания России равноценным участником международных отношений.

Главная проблема в том, достаточно ли у России сил для отстаивания этой позиции и готов ли Запад во главе с США отказаться от своей гегемонии. Это дилемма. Якобы железный канцлер Отто фон Бисмарк как-то сказал, что “Россия никогда не так слаба, как кажется, и не так сильна, как хочет казаться”.

— Российская самоуверенность основана на том, что в Азии у нее сильные союзники — Иран и Китай?

— Судя по всему, Россия под руководством Владимира Путина уже давно готовилась к конфронтации с Западом, что подтверждают меры в экономической, политической, военной и дипломатической сфере. Россия отлично воспользовалась разбалансированными отношениями Запада и, прежде всего, США с некоторыми государствами и предложила им взаимовыгодное сотрудничество или помощь, включая военную. Известный американский теоретик Збигнев Бжезинской в своей книге “Великая шахматная доска” 1997 года предупреждал о сближении России с Китаем и Ираном.

А что сделал Запад, то есть Соединенные Штаты Америки? Наверное, не случайно, что на сторону России сегодня встают некоторые государства Южной Америки, Азии и Африки. Расширение БРИКС и вялое осуждение российской спецоперации на Украине рядом стран — тому доказательство. Почему бы России и не держаться самоуверенно и не чувствовать себя самоуверенно?

— Как вы оцениваете российское сближение с Северной Кореей?

— Причина сближения с Северной Кореей, по-видимому, кроется в ее военно-промышленном комплексе. Вооруженный конфликт на Украине продолжается дольше, чем предполагали российские элиты, а мощности России нельзя мобилизовать так быстро, как того требуется для достижения успеха. У Северной Кореи не только огромные склады боеприпасов, но и де-факто эта страна не зависит от Запада, так что может неограниченно помогать Российской Федерации. Кроме того, тем самым Россия уравновешивает свои отношения с Китаем, который, по словам Владимира Путина, является добрым соседом, но со своими собственными интересами.

— В Чешской Республике продолжают собирать деньги на дроны для Украины. Однако с фронта приходят новости о том, что не слишком качественные дроны создают на фронте опасные кладбища невзорвавшихся беспилотников. В общем, дроны не такое уж волшебное оружие. Что вы об этом думаете?

— Дроны зарекомендовали себя как высокоэффективное и при этом не менее дорогое средство уничтожения противника по сравнению с артиллерийскими снарядами, ракетами и так далее. Русские и украинцы признают, что дроны создают им серьезные проблемы, и борьба с дронами противника — важная составляющая успеха на фронте.

Другая проблема — это качество поставляемых туда дронов. Сегодня это стало бизнесом. Для многих важнее заработать, а эффективность стоит на втором месте. То же можно сказать и о поставках других вооружений и оснащения на Украину. А что касается кладбищ невзорвавшихся беспилотников… Наверное, куда опаснее минные поля и кладбища павших солдат и мирных жителей.

— Многие жалуются, что в Чешской Республике куда ни взгляни — повсюду украинские флаги, да еще украинцы создают собственные параллельные структуры. Например, клиентские центры с “паспортным сервисом” и так далее. Это нормально?

— Я недавно был в Италии и Австрии. Я нигде не видел там демонстративно вывешенных украинских флагов, как у нас. Вероятно, это особенность чешских элит — декларировать свою позицию, чтобы их не обвинили в недостаточной лояльности. Что касается институтов, то, учитывая количество украинцев у нас, в этом есть своя логика. Насколько мне известно, аналогичные решения приняли и другие государства. Проблему я скорее вижу в том, что к нам, а точнее на Запад, уехало довольно много украинцев из областей, которым непосредственная опасность боевых действий из-за размеров Украины не грозила.

— Не так давно бывший староста района Прага 6 и депутат Ондржей Коларж неожиданно заявил, что Чехия должна найти способ заставить украинских мужчин исполнять свой воинский долг. Как вы на это смотрите?

— Я думаю, что как у нас, так и в странах Западной Европы можно наблюдать “усталость от Украины”. Расходы на обеспечение их жизни у нас в сравнении с пособиями и выплатами рядовым чешским гражданам и тот факт, что у нас проживает много мужчин украинцев призывного возраста, вызывают ряд вопросов и наводят на мысли о возможных решениях, включая вариант их “отправки на фронт”.

Но вообще проблема шире. За что должны и готовы умирать украинцы? За коррумпированные элиты, за распроданные западным компаниям пахотные земли Украины? А поражение России, которая заплатила бы репарацию, маловероятно, что признает даже Владимир Зеленский, чья легитимность сегодня уже под вопросом. Он уже перестал говорить о возвращении Украины в границы 1991 года.

— Можно ли постоянные призывы к войне, охоту на русских шпионов, поставки оружия на Украину назвать увертюрой к третьей мировой войне?

— О Первой мировой войне я как-то читал, что ее никто не хотел, и тем не менее она началась. Цель Запада в конфликте на Украине — ослабить или развалить Россию и открыть путь к российским сырьевым богатствам, удержав тем самым гегемонию Запада во главе с США.

Но третья мировая война, если бы она была ядерная, означала бы полное уничтожение всего, когда “живые завидовали бы мертвым”. Я бы сказал, что подавляющая часть элит осознает это и нынешняя политика — это скорее вопрос бизнеса. Заработать и скрыть собственные ошибки при принятии решений, которые и привели к нынешней обострившейся ситуации. К сожалению, для части элит происходящее — езда верхом на тигре. Они не могут слезть, потому что граждане тогда спросили бы их, адекватны ли расходы на конфликт его результатам. В этом, пожалуй, единственный риск, помимо внезапного применения ядерного оружия.